icon caret Arrow Down Arrow Left Arrow Right Arrow Up Line Camera icon set icon set Ellipsis icon set Facebook Favorite Globe Hamburger List Mail Map Marker Map Microphone Minus PDF Play Print RSS Search Share Trash Crisiswatch Alerts and Trends Box - 1080/761 Copy Twitter Video Camera  copyview Youtube
Центральная Азия: Последний шанс для перемен?
Центральная Азия: Последний шанс для перемен?
What Does Kazakhstan’s New Military Doctrine Reveal about Its Relations with Russia?
What Does Kazakhstan’s New Military Doctrine Reveal about Its Relations with Russia?

Центральная Азия: Последний шанс для перемен?

Ежегодная встреча Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР), открывающаяся 3 мая 2003 года, дает возможность для честной и беспристрастной оценки деятельности правительств Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана. Если эта возможность будет использована для продвижения вперед реформ более согласованным и слаженным образом, спорное решение провести эту встречу в Ташкенте окажется вполне оправданным.

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

ОБЗОР

Ежегодная встреча Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР), открывающаяся 3 мая 2003 года, дает возможность для честной и беспристрастной оценки деятельности правительств Казахстана, Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана. Если эта возможность будет использована для продвижения вперед реформ более согласованным и слаженным образом, спорное решение провести эту встречу в Ташкенте окажется вполне оправданным. В противном случае, и если выбор места проведения встречи будет воспринят как знак одобрения нынешней политики Узбекистана, существует серьезная опасность дальнейшего ухудшения как экономического климата, так и безопасности в Центральной Азии.

Для проведения ежегодной встречи крупной международной финансовой организации, приверженной принципам демократии и открытой экономики, выбор Узбекистана представляется тем более сложным.[fn]В отличие от большинства международных финансовых институтов, программа ЕБРР носит намеренно политический характер: "содействие переходу к открытой рыночной экономике и развитию частного предпринимательства в ... странах, приверженных принципам многопартийной демократии, плюрализма и рыночной экономики." Устав Европейского банка реконструкции и развития. Источник: www.ebrd.org. См. там же, "Политические аспекты мандата Европейского банка реконструкции и развития".Hide Footnote По данным Фонда "Наследие" [Heritage Foundation] и газеты Уолл Стрит Джорнал [Wall Street Journal], с точки зрения экономической свободы, Узбекистан находится на 149 месте из 156 стран: положение хуже, чем в Бирме, хотя и несколько лучше, чем на Кубе. По шкале политических свобод и гражданских прав Дома Свободы страна названа "несвободной", набрав 6,5 из 7 баллов (Ирак при Саддаме Хусейне получил 7 баллов, как и Туркменистан).

Вместо движения к демократии и открытой экономике, как произошло во многих странах Центральной Европы, в Центральной Азии стал формироваться иной тип политической и экономической системы, скорее напоминающий авторитарный феодализм, чем демократию, и экономика этих стран осталась в целом закрытой для свободной конкуренции и зачастую искаженной государственным вмешательством и коррупцией.

Реальность этих систем редко признается международным сообществом, которое слишком часто принимает высказывания правительств о демократизации и свободе за чистую монету. Проблема не только в отсутствии политической воли к проведению реформ, но во многих случаях – в активных политических мерах, противодействующих реформе, скрывающихся за фасадом прозападной риторики для сохранения притока кредитов и грантов. Встреча ЕБРР должна стать платформой для более честной оценки деятельности правительств и предоставить международному сообществу возможность выработать более согласованный и слаженный подход в деле продвижения вперед процесса реформ.

Центральноазиатские государства могут казаться относительно стабильными на первый взгляд, но эта стабильность являет собой опасно хрупкий внешний лоск, за которым скрывается целый ряд нерешенных противоречий. На карту поставлено не только экономическое благополучие Центральной Азии, но ее политическая стабильность и возможность волнений в будущем, которые имели бы огромное воздействие на весь регион.

Все государства региона сталкиваются с огромными трудностями:

  • Плохо работающая экономика, не способная повысить уровень жизни после распада СССР;
     
  • Большая экономическая зависимость от одного-двух экспортных товаров, что увеличивает риск экономических потрясений, коррупции и гражданского конфликта[fn]Пол Колье, "Рынок для гражданской войны", Внешняя политика, май/июнь 2002 г. [Paul Collier, “The Market for Civil War”, Foreign Policy May/June 2002]. Колье, глава группы Всемирного банка, занимающейся исследованием развития, показывает, что страны с бедной экономикой, претерпевающей спад, зависящие от природных ресурсов и не способные проводить реальные экономические реформы больше подвержены риску конфликта. Этот риск увеличивается, если в этих странах уже имел место гражданский конфликт или широкомасштабное насилие, или если эти страны расположены в горной местности.Hide Footnote ;
     
  • Непредставительные политические структуры с ограниченными механизмами передачи власти;
     
  • Неспособность наладить действующие региональное сотрудничество по ряду ключевых вопросов, от охраны границ и безопасности до торговли и распределения водных ресурсов;
     
  • Неспособность противостоять росту экстремистских политических и религиозных групп;
     
  • Организованная преступность, в особенности связанная с переправкой наркотиков из Афганистана;
     
  • Молодое и быстро растущее население, имеющее ограниченные перспективы образования, трудоустройства и здравоохранения;
     
  • Сложная международная обстановка, когда крупные державы борются за установление своего влияния в регионе.

Настал хороший момент для того, чтобы по новому оценить проблемы и перспективы Центральной Азии. Именно такую возможность дает встреча ЕБРР, однако следует реально взглянуть на истинные проблемы, стоящие перед пятью государствами, и предложить практические решения, способные изменить положение.

ЕБРР предложил для обсуждения на встрече ряд широких тем, касающихся:

  • политической воли как необходимого элемента улучшения инвестиционного климата;
     
  • ответственности бизнеса и влияния иностранных инвестиций на обычных людей;
     
  • препятствий торговле и региональному сотрудничеству;
     
  • разногласий по поводу водных ресурсов между странами Центральной Азии;
     
  • поддержки малого бизнеса как двигателя экономического роста.[fn]См. программу ежегодной встречи на сайте www.ebrd.org/am.Hide Footnote

В данном докладе представлен обзор этих проблем и предлагаются пути для того, чтобы требование перемен со стороны таких организаций, как ЕБРР могло превратиться в реальные реформы.

Ош/Брюссель, 29 апреля 2003 г.

Op-Ed / Europe & Central Asia

What Does Kazakhstan’s New Military Doctrine Reveal about Its Relations with Russia?

Originally published in Eurasianet

Without much ado, Kazakhstan adopted a new military doctrine in September, replacing a 2011 document that had become dated. The new document states that Kazakhstan does not have enemies. Yet, Astana seems alarmed enough by Russia’s aggressive actions toward Ukraine since 2014 to have produced a doctrine that is an obvious reaction to Moscow’s hybrid warfare tactics, which include cyber-disruption and propaganda.

Kazakhstan is not alone in sensing that it now lives in a rapidly changing security environment that demands new policies. Belarus, another neighbor of Russia, introduced a new military doctrine in July 2016. But while Belarus made explicit that it is reacting to Ukraine’s fight against Russian-backed separatists and Moscow’s use of hybrid warfare, Kazakhstani authorities have not commented publicly on changes to their military doctrine.

Still, similarities between the new Kazakhstani and Belarussian doctrines abound, and it is not difficult to see the origin of  Astana’s threat assessment. Kazakhstan shares a 7,500-kilometer land border with Russia and northern Kazakhstan is home to a significant Russian minority with deep roots in the region. Though their numbers are dwindling, Russians still account for roughly 20 percent of Kazakhstan’s population. Much to Astana’s irritation, the area is romanticized by some Russian politicians as still being Russian territory. In January 2017, a State Duma deputy, Pavel Shperov, suggested the Kazakhstani-Russian border was not a permanent fixture and that Kazakhstani territory was merely on loan to Kazakhstan.

Kazakhstan pursues a multi-vector foreign policy with Russia, China and the European Union as its main partners. Balancing these relationships allow it to demonstrate that it has the political clout to act more independently of Russia than other Central Asian states.

Kazakhstan pursues a multi-vector foreign policy with Russia, China and the European Union as its main partners.

Still, Astana and Moscow remain very close allies, bound by economic ties through the Eurasian Economic Union and militarily through the Collective Security Treaty Organization, or CSTO, which also includes Armenia, Belarus, Kyrgyzstan and Tajikistan. The CSTO functions as much as a vehicle for Russia’s bilateral security agendas with fellow member states as it does as collective entity. As an organization, it has also redefined what it sees as security threats -- a process that began after the pro-democracy “color” revolutions in Georgia, 2003, Ukraine, 2004, and Kyrgyzstan, 2005. Analysis and recommendations from the CSTO played a pivotal role in shaping Russia’s own military doctrine of 2014, after the annexation of Crimea.

The alleged basis of Russia’s actions in Ukraine is a self-proclaimed doctrine under which Moscow can act as the protector of the rights of Russians experiencing alleged discrimination wherever they may be. The circumstances that prevailed in Ukraine prior to the start of Russian meddling in 2014 are not evident in present-day Kazakhstan. Russia’s concern that Ukraine was drifting toward the EU’s orbit was an underlying motivation for its actions in 2014. There is no reason for Moscow to worry that Astana is tilting toward the EU these days. Meanwhile, the Russian minority in Kazakhstan experiences little or no discrimination.

Just because the circumstances are different, doesn’t mean Kazakhstan isn’t vulnerable. Astana should recognize that national and ethnic unity since independence in 1991 is a thin construction, far too dependent on fealty to President Nursultan Nazarbayev. Kazakhstan’s new military doctrine is explicit about the risks to its borders and also the potential for an outside party to manipulate ethnic populations inside Kazakhstan.

Alongside the outward-looking nature of Kazakhstan’s 2017 military doctrine, there is sharp focus on internal threats. Nazarbayev in the past three years has undertaken measures to strengthen the government, bolster the economy and to resist firmly any speculation that a Ukrainian scenario could happen in Kazakhstan. When citizens protested against plans to lease farm land to Chinese investors in May 2016, Nazarbayev issued a stark rebuke, using Ukraine as an example of what can go wrong if protests get out of hand.

Kazakhstan’s new military doctrine is explicit about the risks to its borders and also the potential for an outside party to manipulate ethnic populations inside Kazakhstan.

Nationalism is growing nonetheless. It not only showed itself during the May 2016 land protests, but also in long-term trends such as renaming previously Russian-language place names to Kazakh. Some Russian politicians see Kazakhstan’s move to Latinize the Kazakh alphabet, which is currently written in Cyrillic, as an anti-Russian move. It is indeed a highly symbolic gesture, one that a Western diplomat described as an act of defiance and post-Soviet national identity-building.

The Russian language has equal status in Kazakhstan, but Kazakh is ascendant, and knowledge of it is required for government jobs. It’s also worth noting that not one of Kazakhstan's ministers has an ethnic Russian background.

Astana has sought to manage its relationship with Moscow as an equal partnership. Its success in doing so is largely attributable to Nazarbayev, who has led Kazakhstan since independence. When the Soviet Union collapsed, Putin was a KGB functionarynt, while Nazarbayev was the already powerful and ambitious First Secretary of the Communist Party of Kazakhstan. With Nazarbayev turning 78 years old next year, a transition in the vast but sparsely populated Central Asian state is inevitable. The crisis in Ukraine has brought into focus the risks of any sort of transition or internal instability in Russia’s neighborhood.

As Nazarbayev ages, political transition is inevitable and unless handled smoothly that transition could be destabilizing. The Kremlin’s military doctrine and its foreign policies are premised on Russia exerting itself as a great power with historical privileges. Kazakhstan understands that in the long-term it could be vulnerable to Moscow’s expansionist tendencies. Its new military doctrine addresses that external risk in a clear-headed and robust manner. But when it comes to the domestic challenges that could provide the very opening required for an assertive foreign power to gain a foothold, Kazakhstan still appears to be sleepwalking.