Arrow Down Arrow Left Arrow Right Arrow Up Camera icon set icon set Ellipsis icon set Facebook Favorite Globe Hamburger List Mail Map Marker Map Microphone Minus PDF Play Print RSS Search Share Trash Crisiswatch Alerts and Trends Box - 1080/761 Copy Twitter Video Camera  copyview Youtube
Сирия зовет: радикализация в Центральной Азии
Сирия зовет: радикализация в Центральной Азии
Tunisia’s Political Polarisation Worsens after First Big Terrorist Attack in Two Years
Tunisia’s Political Polarisation Worsens after First Big Terrorist Attack in Two Years
Tombs in a Muslim cemetery are silhouetted during sunset in the village of Karateren near the Aral Sea, in southwestern Kazakhstan, April 2005. REUTERS/Shamil Zhumatov
Briefing 72 / Europe & Central Asia

Сирия зовет: радикализация в Центральной Азии

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

Краткий обзор

Все больше граждан центральноазиатских стран — как мужчин, так и женщин — уезжают на Ближний Восток, чтобы сражаться за Исламское государство (ИГ, ранее ИГИЛ) или поддерживать его другими способами. За последние три года от 2 до 4 тыс. человек отвернулись от своих светских государств в поисках радикальной альтернативы; причинами этого послужили в том числе вытеснение из политического поля и отсутствие экономических перспектив, отличающие этот постсоветский регион. ИГ привлекает не только тех, кто хочет воевать, но и тех, кто жаждет более праведной, содержательной, фундаменталистской религиозной жизни. Это представляет собой сложную проблему для центральноазиатских правительств и дает им дополнительный повод в борьбе с инакомыслием. Однако более эффективным решением стало бы исправление множества политических и административных изъянов, пересмотр дискриминационных законов и политики, реализация социально ориентированных программ как для мужчин, так и для женщин, создание рабочих мест на родине для неустроенной молодежи, а также обеспечение более скоординированных действий разных силовых структур.

Если значительная часть этих радикализовавшихся мигрантов вернется, они могут дестабилизировать обстановку и создать угрозу безопасности по всей Центральной Азии. Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан представляют собой хрупкий регион, зажатый между Россией и Афганистаном, Ираном и Китаем. Для всех этих стран характерно низкое качество государственного управления, коррупция и преступность. Узбекистан и Туркменистан напоминают авторитарные полицейские государства. Казахстан, при наличии некоторого благосостояния, отличается запущенными регионами и автократичностью политической системы. Во всех пяти странах отсутствует качественное социальное обеспечение, особенно в сельской местности. Силовые структуры — с учетом их недофинансирования, плохой подготовки и склонности заменять жесткими мерами нехватку ресурсов и навыков — не способны справиться с таким сложным вызовом, как радикальный ислам. Вместо того, чтобы поощрять свободу вероисповедания в рамках светской конституции и перенимать европейский и азиатский опыт реабилитации джихадистов, все пять стран лишь сильнее подстегивают радикализацию из-за законов, ограничивающих религиозное развитие, и полицейских репрессий.

Вербовка в ряды экстремистов происходит в мечетях и намазханах (молельных комнатах) по всему региону. Интернет и социальные сети играют важную, но отнюдь не решающую роль. Радикализация женщин часто возникает в ответ на нехватку социальных, религиозных, экономических и политических возможностей для них в Центральной Азии. Экономическое вознаграждение — не тот мотив, по которому люди едут в подконтрольные ИГ территории. Для одних – это личное приключение, другие откликаются на призыв к оружию. Многие в итоге становятся помощниками более опытных бойцов с Кавказа или из арабских государств.

Среди выходцев из Центральной Азии в Исламском государстве преобладают этнические узбеки, включая граждан Узбекистана, однако много и киргизов, казахов, туркмен, таджиков. Часть была завербована на родине, часть радикализовалась за границей (нередко будучи трудовыми мигрантами). Остро проблема стоит на юге Кыргызстана, где риски усугубляются отчуждением узбекской общины после столкновений в Оше в 2010 году.

Привлекательность джихадизма в регионе обусловлена также несбывшимися ожиданиями политических и социальных перемен. Сторонники ИГ разнородны: богатые и бедные, образованные и нет, юные и взрослые, мужчины и женщины — всех их объединяет усталость от социально-политической обстановки. Наиболее уязвим в этом смысле Узбекистан. Разочарованные и выброшенные на обочину, люди, которые и подумать не могли о том, чтобы воевать на стороне давно существующего Исламского движения Узбекистана (ИДУ) или Талибана в Афганистане, видят в Исламском государстве силу, создающую новый закон и освященный политический порядок.

Увеличивается число жителей Центральной Азии, которые проходят военное обучение и поднимаются выше по командной лестнице; разрастаются и сами джихадистские сети, в которых они состоят. И хотя большинство жителей Центральной Азии оказывается в слабо организованных джамаатах (ячейках), учрежденных по этническому и языковому признаку, они в итоге составляют более крупные региональные батальоны лояльных бойцов, представленных выходцами из стран бывшего СССР, Афганистана, Пакистана и Синьцзян-Уйгурского района Китая. Усиливается вероятность того, что в Центральной Азии такие связи окрепнут и станут более целенаправленными, а правительства, плохо подготовленные к отражению подобных угроз в области безопасности, будут застигнуты врасплох.

Россия и Китай уже озабочены проблемой и призывают центральноазиатские государства решать проблему радикализации в свете подъема ИГ. Прочие международные партнеры региона, включая ЕС и США, должны признать тот факт, что приток иностранных боевиков из стран Центральной Азии нарастает, и в своих рекомендациях по преодолению проблемы придать первоочередное значение реформированию органов внутренних дел, а также формированию более толерантного отношения к религии. Вместе с тем без скоординированных усилий со стороны самих представителей Центральной Азии, в том числе их силовых структур в части обмена разведданными, внешние силы вряд ли смогут получить тот ответ, на который рассчитывают.

Бишкек/Брюссель, 20 января 2015 г.

A member of the Tunisian security forces stands guard at the site of a suicide attack in the Tunisian capital Tunis on 29 October, 2018. AFP/Fethi Belaid

Tunisia’s Political Polarisation Worsens after First Big Terrorist Attack in Two Years

A 29 October suicide bombing in the heart of Tunis dealt a blow to much-improved security since the last violent jihadist attacks in 2015-16. In this Q&A, our Senior Analyst for Tunisia Michael B. Ayari says it has also hammered a new wedge into Islamist-secularist political divides.

What do we know about what happened, and who was behind the attack?

On 29 October, a suicide bomber set off an improvised explosive device in her backpack on Habib Bourguiba Avenue in downtown Tunis – the city's best-known thoroughfare, a few hundred metres from the ministry of interior and the French embassy. The explosion killed her and wounded twenty bystanders, including fifteen policemen who appear to have been the intended target. For now, no group has claimed responsibility for the bombing. The 30-year-old woman – an unemployed graduate with an English degree from a small village near Mahdia, on the Mediterranean, who occasionally worked as a shepherdess – left no indication as to her motive. Security sources have suggested she may have had contact with members of the Islamic State (ISIS), possibly relatives.

How significant is this attack?

This is the first major terrorist attack to take place in Tunis since 2015, a year when multiple major attacks in the capital and other locations shook the country, targeting parliament, members of the security forces, and foreign tourists. Then, the concern was about ISIS and other jihadist groups that had made clear their intention to destabilise Tunisia's fledging democratic experiment. There were thousands of Tunisians who had joined the ranks of ISIS in Libya and Syria, as well as al-Qaeda affiliated groups operating on the border with Algeria. Tunisia is much more secure today than it was then. Since the last major ISIS attack in Tunisia in March 2016 – when Tunisian members of the group in Libya tried to seize control of Ben Guerdane, a trading town on the Libyan border – security forces have greatly enhanced their capacity to go after jihadist groups, in part with international backing. The security vacuum that existed in the aftermath of the 2011 uprising no longer prevails, ISIS has suffered major defeats in Libya, Syria and Iraq, and while attacks against military and police occur regularly on the mountainous border with Algeria, security has vastly improved in the rest of the country.

The attack comes as Tunisian politics appears increasingly taken hostage by a dispute between President Béji Caïd Essebsi and Prime Minister Youssef Chahed

What impact has the attack had in Tunisia so far?

Beyond the dead and wounded, the most important impact may be political. The attack comes as Tunisian politics appears increasingly taken hostage by a dispute between President Béji Caïd Essebsi and Prime Minister Youssef Chahed, and the Islamist/anti-Islamist polarisation that had peaked in 2013 is making a comeback. It was striking to see some Tunisian media immediately seek to place blame for the attack on An-Nahda, the Islamist party that has been a key partner in the governing coalition in place since early 2015. Essebsi's first statement on the bombing was also telling: "There is a rotten political climate," he said. "We are too fixated on positions and rivalries and forget the essential: the security of citizens". That statement was widely seen by his rivals as seeking to score points against his opponents – and indeed a blame game of sorts is taking place.

What is the nature of the dispute between Essebsi and Chahed?

Essebsi has sought for over a year to dismiss Chahed, but has been unable to muster enough support from both his own party, Nida Tounes, and his main coalition partner An-Nahda to do so. An-Nahda, which had initially backed Essebsi, has switched sides and since this summer backs Chahed – or at least does not want him to step down for the moment. The backdrop to this are looming parliamentary and presidential elections in 2019 (in which both men could run), deep divisions in Nida Tounes between Essebsi's and Chahed's partisans, and the future of the consensus between Islamists and non-Islamists that Essebsi and Nahda leader Rached Ghannouchi were key in brokering in 2014. As a result, on 24 September, after months of simmering tensions, Essebsi declared that the consensus with Nahda was over. The return of sharp polarisation swiftly followed, including explosive accusations by the far-left Popular Front party that Nahda has a secret military wing and had a hand in political assassinations carried out by jihadist groups in 2013.

Tunisia cannot really afford to lack an effective government or to botch preparations for what will only be the second democratic elections in its history.

What is the risk from here on?

The political crisis is paralysing Tunisia. The country seems unable to make the tough decisions to tackle a lingering economic crisis. It is late in nominating the members of the electoral commission that will oversee the 2019 elections. It has also not yet nominated the members of the constitutional court, a crucial institution under the 2014 constitution, widely hailed as the most liberal in the Arab world. The rising political polarisation is making it increasingly difficult for parliament to go through with these crucial steps and is discrediting the political class among ordinary Tunisians, particularly as they suffer from rising costs of living. Tunisia cannot really afford to lack an effective government or to botch preparations for what will only be the second democratic elections in its history.

Will this attack worsen the mood?

It very likely will. The end of the consensus announced by Essebsi appears to have removed political safeguards against excessive polarisation. Among ordinary people I spoke to, it was striking to see that many viewed yesterday's attack as expected, almost an outgrowth of the political crisis. Nahda's detractors interpreted it as a warning shot from the Islamist party. Nahda’s supporters viewed it as a false flag operation perpetrated by security forces and the radical secularist camp to justify a new crackdown on Islamists. Finally, members of the security forces and their backers are seizing on the attack as an opportunity to revive a draft "law for the protection of armed forces" that, in its latest draft at least, appears to grant vast powers and impunity to the police and has been roundly condemned by civil society groups. The attack is encouraging the authoritarian drift that has been increasingly in the air for the past year, and indeed may incentivise jihadist groups, which had every reason to be demoralised after the setbacks they suffered in recent years, to carry out further attacks to exploit political divisions.

The casualty toll in this article was updated on 31 October, up from nine wounded as originally reported on 30 October.