Народные протесты в Северной Африке и на Ближнем Востоке (VI): неторопливая народная революция в Сирии
Народные протесты в Северной Африке и на Ближнем Востоке (VI): неторопливая народная революция в Сирии
Table of Contents
  1. Executive Summary
A Vital Humanitarian Mandate for Syria’s North West
A Vital Humanitarian Mandate for Syria’s North West

Народные протесты в Северной Африке и на Ближнем Востоке (VI): неторопливая народная революция в Сирии

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Восстание в Сирии с самого начала пошло вопреки всем шаблонам и стереотипам, сложившимся в ходе событий в других странах региона. Прежде всего, сам факт восстания стал для наблюдателей весьма неожиданным явлением. Многие разделяли уверенность правящего режима в том, что неповторимая индивидуальность Сирии оградит страну от серьезных народных волнений. Развитие событий после начала восстания не было столь стремительным, как в Египте или Тунисе и, несмотря на то, что сирийские беспорядки не обошлись без жертв, волнения не переросли в беспощадную гражданскую войну по ливийскому сценарию или в столкновения на межконфессиональной почве, как в Бахрейне. По сей день исход волнений не представляется очевидным. Масштаб демонстраций существенно увеличился, но так и не достиг критической массы. Режим отчасти потерял доверие населения вследствие все более жестких действий представителей служб безопасности, но многие все еще предпочитают статус-кво неопределенности и возможному хаосу безвластия. Неоспоримым фактом, однако, является высокий градус недовольства режимом среди широкого спектра социальных групп, многие из которых некогда служили ему надежной опорой, а также то, что отношения между государством и обществом изменились раз и навсегда.

Неверная интерпретация мотивов народных волнений стало первой ошибкой режима. Утверждать, что власти не предприняли определенных шагов в ответ на первые признаки беспорядков было бы несправедливостью. Была объявлена амнистия и несколько видных оппозиционеров были отпущены на свободу; чиновники получили инструкции уделять больше внимания жалобам граждан; во многих районах были предприняты меры для снижения напряжения среди недовольных групп населения. Эти действия, однако, исходили из соображений, что все зафиксированные проявления недовольства - единичные случаи, которые требуют мер точечного действия и не являются частью системного государственного кризиса, который, в отсутствие кардинальных изменений, может только обостриться.

Условия жизни населения за прошедшее десятилетие значительно ухудшились практически по всем показателям. Темпы роста заработной платы значительно отстают от инфляции. Импорт дешевой продукции вытесняет с рынка небольших национальных производителей, многие из которых - немаловажный факт в контексте событий - располагаются в рабочих пригородах столицы. В сельских районах трудности, вызванные либерализацией экономики, усугублены засухой. Пренебрежение властей нуждами сельского населения и, как следствие, его обеднение вызвали исход лишённых средств к существованию сирийцев из сельских районов к немногочисленным центрам экономической активности. Вокруг таких городов, как Дамаск, Алеппо и Хомс выросли пригороды с высокой степенью концентрации сельских мигрантов. Представители среднего класса, в основном государственные служащие, вследствие снижения реальной заработной платы, сокращения уровня государственных субсидий и услуг и растущих расходов были вытеснены из центра Дамаска в слаборазвитые пригороды, окружающие столицу. Эготизм и корыстолюбие правящей элиты усугубляют невыносимый характер сложившегося положения. Между тем посулы политических реформ остались пустыми обещаниями.

Вышеописанные проблемы актуальны не первый день, но развитие событий в регионе привело к резкому обострению ситуации. Заявление о том, что сирийцы изменили свое видение внутриполитической ситуации из-за событий, разворачивающихся в соседних странах может показаться надуманным, однако признаки именно такого сценария налицо. Еще до начала серьезных беспорядков в марте 2011 г., события в регионе очевидным образом повлияли на поведение простых сирийцев. В долгое время вынужденно остававшемся достаточно деполитизированным обществе повседневные разговоры неожиданно стали приобретать удивительно политизированный характер.  То, что легко сходило с рук режиму в прошлом стало внезапно вызывать критическую реакцию общественности. Проявились первые робкие признаки неповиновения. Всем привычные и давно ставшие частью повседневной жизни примеры чиновничего произвола и вымогательства стали вызывать негативную реакцию граждан, ободренных событиями в Тунисе, Египте и других странах. В целом, сирийцы - нечуждые представлению о Сирии как о стране, идущей в авангарде арабского мира - все чаще выражали неудовлетворение пребыванием "на обочине истории" в момент тектонических перемен в регионе.

Наряду с шагами по умиротворению населения, режим не чурался жестких репрессивных мер, зачастую принимавших массовый характер. В прошлом, возможно, такие меры могли спасти положение. На этот раз, однако, репрессии способствовали расширению движения протеста по всей стране. Повсюду, где вспыхивали акции протеста, непропорциональное применение силы приводило к расширению рядов движения по мере присоединения к нему родственников пострадавших, их друзей, коллег и других граждан, возмущенных жестокостью режима. Более того, избранная властями неэффективная стратегия репрессивных мер вкупе с нежеланием признать истинные мотивы и масштаб проблемы, не могла удовлетворительным образом справиться с социально-политическими последствиями, причиной которых являлась.

Режиму также можно поставить в вину ошибочную идентификацию противника. Сирийские власти утверждают, что борются с финансируемым из-за рубежа исламистским заговором, в то время как подавляющее большинство участников протестов является естественной социальной базой режима. В момент прихода Асада к власти, он представлял интересы сельского люмпенизированного населения депрессивных районов. Сегодняшняя же элита забыла о своих корнях. Ей не пришлось бороться за мирно унаследованную власть, ее представители родились и выросли в Дамаске, перемешались с высшими слоями городского общества, переняли их взгляды и образ жизни и инициировали экономическую либерализацию, которая принесла выгоды крупным городам за счет провинции. Целые районы страны, обойденные вниманием правительства, все чаще администрируются исключительно посредством коррумпированных сил безопасности, действующих в атмосфере полной безнаказанности. У восстания без сомнения имеются исламистские корни, но в гораздо в большей степени, чем заговор иностранных религиозных фундаменталистов, сегодняшние беспорядки представляют собой результат десятилетий социально-экономической политики режима, пренебрегавшего интересами населения.

Не подлежит сомнению тот факт, что территории с преобладанием религиозных меньшинств не спешили присоединяться к восстанию. Равным образом, в Дамаске и Алеппо сохранялось относительное спокойствие, а деловое сообщество избрало осторожный подход к сложившейся ситуации. Однако, безусловная лояльность, демонстрируемая этими группами в прошлом с некоторого времени поставлена под вопрос. Большинство в той или иной степени пострадало от флибустьерской политики правящей элиты, все чаще рассматривающей страну исключительно как свою собственность. Основания для недовольства есть даже у алавитов, к которым принадлежит правящая семья и непропорционально высокая доля сотрудников органов безопасности. Алавиты с растущим беспокойством наблюдают за неумолимым сужением границ элиты, отказывающейся от распределения ресурсов даже среди своей собственной социальной группы.

Ослабленная и деморализованная регулярная армия Сирии не пользуется доверием властей. В результате, по мнению многих наблюдателей, главной опорой режима являются службы безопасности - состоящие из такие элитных подразделений, как Республиканская гвардия и различных структур тайной полиции - известные как "Мухабарат" и набранные по большей части из алавитов. Власти, судя по всему, разделяют мнение набюдателей : они регулярно передислоцируют силы безопасности в проблемные регионы для проведения акций устрашения, которые зачастую можно квалифицировать как карательные экспедиции. Силы безопасности верно служили режиму многие годы и подтвердили свою репутацию в последние месяцы, беспощадно подавляя движение протеста.

Однако даже такая внешняя лояльность может быть обманчивой. С начала кризиса среди представителей сил безопасности наблюдаются нарастающее недовольство и стремление к переменам, вызванные низкими зарплатами, тяжелым графиком работы и коррупцией в верхних эшелонах. Их поддержка в сегодняшней ситуации обусловлена скорее инстинктом самосохранения: они рассматривают протесты через призму межконфессиональных отношений. Кроме того, возможно, что жестокость, которую многие из них проявили в ходе рассматриваемых событий, является дополнительным стимулом для дальнейшей поддержки режима ввиду опасений вероятного возмездия в случае его падения.

Тем не менее, вышеупомянутый инстинкт самосохранения из положительного фактора может превратиться в сугубо отрицательный: вполне возможно, что наиболее преданные - и наименее гибкие - режиму сотрудники аппарата безопасности готовы сражаться до конца, но этого определенно нельзя сказать о большинстве. Очевидно, что если бессмысленная жестокость нынешних репрессий продлиться достаточно долго, клановый инстинкт самосохранения поменяет вектор. После многовековой дискриминации и преследований под властью суннитского большинства, алавиты и другие религиозные меньшинства понимают, что единственным надежным убежищем являются их селения в относительно труднодоступных горных областях. Вряд ли они ощущают себя в безопасности в столице (где они чувствуют себя не более чем гостями), под покровительством режима Асада (который они рассматривают как преходящую историческую аномалию) или государственных институтов (которым они не доверяют). Когда алавиты почувствуют приближение развязки, они, возможно, не станут сражаться до последнего бойца. Они могут вернуться в горы. Вернуться домой.

Данный доклад публикуется в рамках серии материалов, посвященных народным движениям в Северной Африке и на Ближнем Востоке. Это первый из двух докладов, в которых детально рассматривается ход событий в Сирии. Он посвящен, в основном, зарождению движения протеста и его развитию. Второй доклад, который будет опубликован в ближайшее время, посвящен реакции режима на акции протеста.

Дамаск/Брюссель, 6 июля 2011 г

Executive Summary

The Syrian uprising has defied conventional expectations and patterns established elsewhere in the region from the outset. It happened, first of all, and to many that in itself was surprising enough. The regime was not alone in believing in a form of Syrian exceptionalism that would shield it from serious popular unrest. Once the uprising began, it did not develop quickly, as in Egypt or Tunisia. Although it did not remain peaceful, it did not descend into a violent civil war, as in Libya, or sectarian affair, as in Bahrain. To this day, the outcome remains in doubt. Demonstrations have been growing in impressive fashion but have yet to attain critical mass. Regime support has been declining as the security services’ brutality has intensified, but many constituents still prefer the status quo to an uncertain and potentially chaotic future. What is clear, however, is the degree to which a wide array of social groups, many once pillars of the regime, have turned against it and how relations between state and society have been forever altered.

The regime’s first mistake in dealing with the protests was to misdiagnose them. It is not fair to say that, in response to the initial signs of unrest, the regime did nothing. It decreed an amnesty and released several prominent critics; officials were instructed to pay greater attention to citizen complaints; and in a number of localities steps were taken to pacify restive populations. But the regime acted as if each and every disturbance was an isolated case requiring a pin-point reaction rather than part of a national crisis that would only deepen short of radical change.

Over the past decade, conditions significantly worsened virtually across the board. Salaries largely stagnated even as the cost of living sharply increased. Cheap imported goods wreaked havoc on small manufacturers, notably in the capital’s working-class outskirts. In rural areas, hardship caused by economic liberalisation was compounded by the drought. Neglect and pauperisation of the countryside prompted an exodus of underprivileged Syrians to rare hubs of economic activity. Cities such as Damascus, Aleppo and Homs witnessed the development of sprawling suburbs that absorbed rural migrants. Members of the state-employed middle class, caught between, on the one hand, low salaries, shrinking subsidies and services and, on the other, rising expenses, have been pushed out of the city centre toward the underdeveloped belt that surrounds Damascus. The ruling elite’s arrogance and greed made this predicament more intolerable. Meanwhile, promises of political reform essentially had come to naught.

Much of this has been true for a while, but the regional context made all the difference. That the Syrian public’s outlook was changing in reaction to events elsewhere might not have been manifest, but telltale signs were there. Well ahead of the mid-March 2011 commencement of serious disturbances, the impact of regional turmoil could be felt in the behaviour of ordinary Syrians. In what had long been – or forced to become – a depoliticised society, casual discussions suddenly assumed a surprisingly political tone. What the regime used to do and get away with came under intense and critical public scrutiny. Subtle expressions of insubordination surfaced. Previously routine – and unchallenged – forms of harassment and extortion by civil servants met unusual resistance on the part of ordinary citizens, emboldened by what they had seen in Tunisia, Egypt and beyond. More broadly, Syrians – who like to imagine themselves as the Arab vanguard – increasingly were frustrated at being left on the sidelines of history at a time when much of the region was rising up.

Taking small steps to coax the population, the regime also repressed, often brutally and indiscriminately. That might have worked in the past. This time, it guaranteed the movement’s nationwide extension. Wherever protests broke out, excessive use of force broadened the movement’s reach as relatives, friends, colleagues and other citizens outraged by the regime’s conduct joined in. Worse still, the regime’s strategy of denial and repression meant that it could not come to terms with the self-defeating social and political consequences of its actions.

The regime also got it wrong when it tried to characterise its foes. Syrian authorities claim they are fighting a foreign-sponsored, Islamist conspiracy, when for the most part they have been waging war against their original social constituency. When it first came to power, the Assad regime embodied the neglected countryside, its peasants and exploited underclass. Today’s ruling elite has forgotten its roots. It has inherited power rather than fought for it, grown up in Damascus, mingled with and mimicked the ways of the urban upper class and led a process of economic liberalisation that has benefited large cities at the provinces’ expense. The state abandoned vast areas of the nation, increasingly handling them through corrupt and arrogant security forces. There is an Islamist undercurrent to the uprising, no doubt. But it is a product of the regime’s decades of socio-economic neglect far more than it reflects an outside conspiracy by religious fundamentalists.

True, areas with strong minority concentrations have been slow to rise up; likewise, Damascus and Aleppo have been relatively quiescent, and the business community has remained circumspect. But the loyalty these groups once felt for the regime has been under threat for some time. Most, in one form or another, have suffered from the predatory practices of a ruling class that, increasingly, has treated the country as private property. Even Allawites, a minority group to which the ruling family and a disproportionate share of the security services belong, long have had reason to complain, chafing at the sight of an ever-narrowing elite that does not even bother to redistribute wealth to its own community.

That leaves the security apparatus, which many observers believe constitute the regime’s ultimate card – not the regular army, distrusted, hollowed out and long demoralised, but praetorian units such as the Republican Guard and various strands of the secret police generically known as the Mukhabarat and disproportionately composed of Allawites. The regime seems to believe so, too, and has dispatched its forces to engage in ruthless displays of muscle, sometimes amounting to collective punishment. Over the years, these forces undoubtedly have served the regime well; in recent months, too, they have shown no mercy in efforts to crush the protest movement.

But here as well appearances can be deceiving. From the outset of the crisis, many among the security forces were dissatisfied and eager for change; most are underpaid, overworked and repelled by high-level corruption. They have closed ranks behind the regime, though it has been less out of loyalty than a result of the sectarian prism through which they view the protest movement and of an ensuing communal defence mechanism. The brutality to which many among them have resorted arguably further encourages them to stand behind the regime for fear of likely retaliation were it to collapse.

Yet, the sectarian survival instinct upon which the regime relies could backfire. The most die-hard within the security apparatus might well be prepared to fight till the bitter end. But the majority will find it hard to keep this up. After enough of this mindless violence, this same sectarian survival instinct could push them the other way. After centuries of discrimination and persecution at the hands of the Sunni majority, Allawites and other religious minorities concluded that their villages within relatively inaccessible mountainous areas offered the only genuine sanctuary. They are unlikely to believe their safety is ensured in the capital (where they feel like transient guests), by the Assad regime (which they view as a temporary, historical anomaly), or through state institutions (which they do not trust). When they begin to feel that the end is near, Allawites might not fight to the last man. They might well return to the mountains. They might well go home.

This report, part of a series on the popular movements in North Africa and the Middle East, is the first of two that will look in detail at Syria’s uprising. It focuses chiefly on the inception and makeup of the protest movement. The second, to be published shortly, will focus on the regime’s response.

Damascus/Brussels, 6 July 2011

 

Subscribe to Crisis Group’s Email Updates

Receive the best source of conflict analysis right in your inbox.