Arrow Down Arrow Left Arrow Right Arrow Up Camera icon set icon set Ellipsis icon set Facebook Favorite Globe Hamburger List Mail Map Marker Map Microphone Minus PDF Play Print RSS Search Share Trash Twitter Video Camera Youtube
Соперничество вокруг Шелкового пути в Центральной Азии
Соперничество вокруг Шелкового пути в Центральной Азии
Евразийский экономический союз: власть, политика и торговля
Евразийский экономический союз: власть, политика и торговля
Table of Contents
  1. Executive Summary
China's President Xi Jinping, Russian President Vladimir Putin and Kazakhstan's President Nursultan Nazarbayev at the G20 Summit in Hangzhou, Zhejiang province, China, on 4 September 2016. REUTERS/Damir Sagolj
Report 245 / Europe & Central Asia

Соперничество вокруг Шелкового пути в Центральной Азии

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

Краткое содержание

Две новые региональные инициативы потенциально способны изменить политический пейзаж Центральной Азии. Китайский проект «Экономический пояс Шелкового пути» (ЭПШП), запущенный председателем КНР Си Цзиньпином в 2013 году, обещает миллиарды долларов инвестиций в транспорт и промышленность, а также концепцию свободной торговли в регионе. Возглавляемый Россией Евразийский экономический союз (ЕАЭС), учрежденный в 2015 году, создает таможенный союз между постсоветскими государствами, чья экономика ориентирована на Москву. Россия и Китай преследуют разные цели, но обе страны выражают готовность к политическому и экономическому сотрудничеству. В рамках своих инициатив они предлагают инвестиции и расширение сотрудничества в регионе, испытывающем экономические и политические трудности. Однако при плохом исполнении эти инициативы способны поощрить и закрепить такие модели поведения на местах, которые могут привести к нестабильности и конфликтам.

Реализуя ЭПШП, Китай хочет открыть сухопутные торговые маршруты через свои протяженные периферийные районы и создать зону безопасности вокруг неспокойного региона Синьцзян на западе страны. ЭПШП представляет собой, скорее, зонтичную концепцию, а не четкий перечень проектов. Первый этап включает в себя миллиарды долларов инвестиций в строительство железной и автомобильной дороги, которая свяжет Китай с Центральной Азией, а через нее — с Ираном, Россией, Кавказом, Турцией и Европой. Китай стремится уменьшить физические, технические и политические торговые барьеры, так как в долгосрочной перспективе преследует цель заключить соглашение о свободной торговле в регионе. Более бедные страны, такие как Таджикистан и Кыргызстан, рассчитывают получить инвестиции в сельское хозяйство и промышленность, которые подстегнули бы рост их экономик. У планов Китая есть также стратегическая и идеологическая составляющая, заключающаяся в желании расширять политическое влияние Китая и продвигать модель развития, в которой ведущая роль отводится государству. В случае успеха это может стать первым шагом на пути к новому типу миропорядка, где лидером будет Китай.

Однако есть серьезные препятствия к осуществлению планов Китая, которые очень уязвимы с политической точки зрения. Хотя центральноазиатские элиты приветствуют приток финансирования, китайские инвесторы часто сталкиваются с подозрительностью и ксенофобией со стороны местного населения. В Казахстане слухи о сдаче земли в долгосрочную аренду китайским инвесторам привели к протестам в мае 2016 года. Подрыв смертником автомобиля на территории китайского посольства в Бишкеке в августе 2016 года заставил Пекин задуматься об уязвимости с точки зрения безопасности. Многие из инвестиционных сделок ничего не дают населению в целом и сопровождаются обвинениями в коррупции в высших эшелонах власти. Есть также опасения по поводу экологии региона, куда Китай выводит грязные производства. Такое сочетание национализма, раздражения по поводу коррупции и загрязнения окружающей среды может породить в Центральной Азии антикитайские — и антиправительственные — настроения.

ЭПШП бросает вызов России, которая, в свою очередь, пытается нарастить собственное влияние в регионе, выстраивая свои институты. В мае 2014 года Россия, Беларусь и Казахстан объединились в ЕАЭС, модель которого отдаленно напоминает ЕС. В 2015 году к ним присоединились Кыргызстан и Армения. ЕАЭС ставит перед собой цель свободного передвижения товаров, услуг, трудовых ресурсов и капитала внутри своих границ с введением внешнеторговых тарифов на импорт. Тем не менее обещанная экономическая интеграция в ЕАЭС идет медленно. С 2015 года торговля между членами сократилась и в натуральном, и в денежном выражении из-за девальвации рубля, хотя в 2017 году наметился некоторый рост. Существуют и политические ограничения. Узбекистан и Туркменистан ясно дают понять, что не собираются вступать в ЕАЭС, и также отказываются от членства в Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), которую возглавляет Россия. Тем не менее РФ остается ключевым партнером для центральноазиатских стран. По своему глубокому и многоуровневому политическому, социальному и культурному влиянию в Центральной Азии она сейчас превосходит Китай.

Россия и Китай выразили готовность к сотрудничеству между ЕАЭС и ЭПШП. Москва продвигает идею «Большой Евразии» — туманного проекта, который связал бы Китай, Россию и Центральную Азию в новый политико-экономический блок. Она считает сотрудничество с Китаем неотъемлемой его частью. Однако назревает фундаментальное противоречие между ориентированным внутрь таможенным союзом ЕАЭС и стремлением Китая к свободной торговле в регионе и с Европой. Более того, у каждого из центральноазиатских государств есть собственная повестка, и преодолеть препятствия к региональной торговле будет непросто. Так, Казахстан крайне озабочен сохранением сильных связей с Западом, чтобы сбалансировать отношения с Россией и Китаем. А Узбекистан, несмотря на демонстрируемое стремление улучшить отношения с соседями, по-прежнему ограничивает свободу торговли через свои границы.

Одним из самых тревожных аспектов является то, что эти конкурирующие проекты очень мало затрагивают такие вопросы, как верховенство права, благосостояние людей, здравоохранение, образование и защита окружающей среды. Скорее всего, они не будут подталкивать страны к необходимым политическим и институциональным реформам, без которых правительствам государств Центральной Азии так и не удастся добиться устойчивости и справляться с изменениями в обществе и внешними вызовами. Для стран Запада эти инициативы — сигнал, что их вытесняют из региона. Европейскому союзу (ЕС), США и международным финансовым институтам стоит рассмотреть пути сотрудничества с обеими инициативами и использовать это для продвижения идеи ответственного государственного управления, а также экологических и трудовых стандартов.

Бишкек/Гонконг/Брюссель, 27 июля 2017 г.

Kyrgyzstan's President Atambayev, Russia's President Putin, Kazakhstan's President Nazarbayev, Belarus' President Lukashenko and Armenian's President Sargsyan stand for a photograph before a meeting of the Eurasian Economic Union in Astana, 29 May 2014. REUTERS/Mikhail Klimentyev/RIA Novosti/Kremlin
Report 240 / Europe & Central Asia

Евразийский экономический союз: власть, политика и торговля

Since its creation in 2015, the Eurasian Economic Union (EEU) has kept only a few of its promises. Its limited economic success cannot mask the many tensions between Russia and its neighbours. Much of the EEU’s future success will depend on its members’ will to shift away from geopolitics a​nd focus on international cooperation, governance, social welfare and migration.

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

Executive Summary

The Eurasian Economic Union (EEU), created in 2015 by Russia, Kazakhstan, Kyrgyz­stan, Belarus and Armenia, claims to be the first successful post-Soviet initiative to overcome trade barriers and promote integration in a fragmented, under-developed region. Supporters argue that it could be a mechanism for dialogue with the European Union (EU) and other international partners. Critics portray a destabilising project that increases Russia’s domination of the region and limits its other members’ relations with the West. The EU views the project as a challenge to sovereign choices in its Eastern neighbourhood. Positions hardened after Armenia’s 2013 departure from the Association Agreement with the EU, including the Deep and Comprehensive Free Trade area, and Russia’s annexation of Crimea.

On paper, the EEU is an economic, technocratic project that offers some benefits to members, particularly in easing cross-border trade and facilitating labour migration, but also poses economic risks by raising external tariffs and potentially orienting economies away from global markets. So far it has had little economic success, though access to Russia’s labour market has been an important motivator and, on balance, a positive outcome for struggling post-Soviet economies. Beset by trade disputes, sanctions regimes and a regional economic crisis, trade inside the EEU fell by 26 per cent in 2015. But optimists argue that the legal status of labour migrants within the bloc has improved, and there will be long-term gains from harmonising customs and trade rules.

The main political tensions around the EEU, however, stem from its role in regional politics. Russia views it not only as an economic grouping, but also as a mechanism to institutionalise influence over its neighbours and as a building block in a new international order. This raises tensions with members and has led to a clash with other integration drivers in the EU’s and Russia’s shared neighbourhood, specifically the EU’s Association Agreements, including a Deep and Comprehensive Free Trade area (AA/DCFTA). Moscow views these EU initiatives as encroachment into its sphere of influence. This clash between different regional projects contributed to the tensions and conflict in Ukraine in 2014, and while Moscow argued the AA/DCFTA was harmful for its economy, EU officials saw the concern as political, stressing that EU standards are not a burden even for EU companies when exporting to Russia or cooperating with Russian companies. Both sides view the other as a rival, but EEU member states other than Russia have sought to deepen their relationships with the EU where they can.

Closer economic integration within the EEU should make conflicts between members (for instance, between Russia and Kazakhstan) less likely. Easier cross-border trade and movement could reduce tensions in Central Asia. Yet, if Russia uses the EEU to dominate the region politically and as a platform for confrontation with the West, other members are likely to view the organisation as a threat to their independence. Rival economic partnerships – whether with the EU or China – would then look more attractive, potentially creating tensions in relations between EEU members and Moscow.

The EEU’s uncertain role and future and the standoff with Russia over Crimea and eastern Ukraine, make it difficult for the EU to develop a coherent policy toward it. Some Brussels officials and member states are opposed to any talks, fearing they would legitimise Russia’s policies toward its neighbours and cut across bilateral relations between the EU and Armenia, Kazakhstan, Kyrgyzstan and Belarus – all of which have experienced new momentum in the past year and a half. Others argue that EU engagement with the EEU is a possible channel for a breakthrough in relations with Russia, or at least that it could help build bridges, or even take pressure off countries in the Eastern neighbourhood and Central Asia, some of whom have complained about being trapped between Moscow and Brussels.

Political engagement between the two blocs is hardly realistic at present, in particular until conditions such as implementation of the Minsk Agreement on the Ukraine conflict are met. While Moscow has repeatedly expressed an interest in formalising relations, many in the EU have concerns that such a step would produce a substantively empty process with an appearance of normal relations but minimal substantive gains.

If approached with full awareness of the above risks, low-level technical talks between EU and EEU officials could, however, help inform future strategies and offer some pragmatic short-term gains, at least in terms of defining substance for future discussions.

Higher-level engagement, however, should only follow serious shifts in Russian policy, both in Ukraine and in relation to other regional states, and this is highly unlikely in the short-to-medium term. The EU would also have to consider whether recognition of the EEU would enhance or undermine the ability of smaller EEU member states to define their bilateral relationship with Brussels.

Moscow/Astana/Bishkek/Dushanbe/Brussels, 20 July 2016