Arrow Left Arrow Right Camera icon set icon set Ellipsis icon set Facebook Favorite Globe Hamburger List Mail Map Marker Map Microphone Minus PDF Play Print RSS Search Share Trash Twitter Video Camera Youtube
Кыргызстан: хрупкость государства и радикализация
Кыргызстан: хрупкость государства и радикализация
Picturing Islam in Kyrgyzstan
Picturing Islam in Kyrgyzstan
Table of Contents
  1. View as Slideshow
Muslim girls chat at the top of Mount Suleyman Too in Osh, Kyrgyzstan, in March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy
Briefing 83 / Europe & Central Asia

Кыргызстан: хрупкость государства и радикализация

  • Share
  • Save
  • Print
  • Download PDF Full Report

Краткое содержание

Кыргызстан позиционирует себя как образец единственной парламентской демократии в Центральной Азии, однако существует ряд угроз его стабильности. Разделенное на кыргызов и узбеков по национальному признаку и на север и юг — по географическому, это государство погрязло в коррупции и не справляется с выполнением своих базовых функций, особенно с отправлением правосудия и охраной правопорядка. Его политические институты находятся в тяжелом положении: парламентские выборы в октябре 2015 года, хотя и сохраняли видимость приличий, были отмечены систематическим применением административного ресурса и нечестным партийным поведением, а грядущие президентские выборы 2017 года станут проверкой государства на сплоченность. Подрыв смертником автомобиля со взрывчаткой на территории китайского посольства в Бишкеке 30 августа высветил уязвимости Кыргызстана в области безопасности. Необходимо проводить профилактику радикализации и противодействовать этой растущей угрозе, для чего следует укреплять авторитет государственных институтов и более терпимо относиться к ненасильственным исламистам.

В отсутствие политического плюрализма, надежных государственных и экономических перспектив все больше граждан находят прибежище в религии. За постсоветский период ислам превратился в центральный фактор общественной жизни. Если в 1990 году в стране насчитывалось 39 мечетей, то сегодня их более 2300. Исламские организации гражданского общества, чье количество удвоилось с 2000 года, все чаще подменяют собой государство в оказании услуг. Они продвигают разные варианты ислама: одни из них толерантны, другие совсем нет. Частично заполняя собой вакуум, созданный слабостью и коррумпированностью государства, они занимаются в основном религиозными и социальными вопросами, и мало кто из них проявляет политическую активность. Тем не менее по мере углубления дестабилизации и религиозной радикализации возникает все больше пересечений между исламом и политикой. Дело не в том, что какая-то отдельная форма политического ислама оказалась на подъеме, а в том, что разные слои населения ассоциируют веру с идентичностью таким образом, что это способствует политической поляризации, либо же ищут в религии ответы на те вопросы, при решении которых государственные институты повернулись к ним спиной. Это может привести к возникновению более радикальных форм ислама, а в некоторых случаях и к насильственному экстремизму.

Многим этническим кыргызам импонирует националистическая идея, и они воспринимают религию как часть своей национальной идентичности. Государство признает умеренную ханафитскую богословско-правовую школу ислама, распространенную в Центральной Азии, а в салафизме усматривает угрозу. Между тем среди некоторых экономически и социально незащищенных кыргызов, разочаровавшихся в государстве и ищущих моральной поддержки, по-видимому, популярнее более радикальные версии ислама, которые зачастую импортируются в страну или спонсируются извне. Низкий уровень образования усугубляет восприимчивость к учениям так называемого нетрадиционного ислама, а безработица способствует духу неповиновения. Это также справедливо для многих этнических узбеков — граждан Кыргызстана, многие из которых плохо интегрированы в общество. Они недостаточно представлены в политике, государственном аппарате и силовых органах, где часто к ним относятся с предубеждением.

И кыргызов, и этнических узбеков часто притягивает к себе строгая трактовка ислама, и они в силу личных и общественных причин даже рассматривают для себя переезд в Сирию, отстраняясь от национальной повестки дня. Рост сильных религиозных настроений наблюдается и среди женщин обеих национальностей. Они находятся в еще более тяжелом социально-экономическом положении и подвергаются насилию в семье, и число тех из них, кто стремится в Сирию, увеличилось.

Хотя кыргызские националисты утверждают, что к экстремистскому исламу обращаются этнические узбеки — по политическим причинам и из желания отомстить за события 2010 года, когда более 400 человек, преимущественно узбеков, было убито во время резни на национальной почве, — все больше подтверждений находит тот факт, что к радикальным формам ислама тяготеют и узбеки, и кыргызы. Тысячи представителей обеих национальностей входят в ненасильственные исламистские организации, такие как объявленная вне закона «Хизб ут-Тахрир», однако некоторые тянутся к более насильственным идеологиям и объединениям.

По официальным данным, на стороне Исламского государства (ИГ) и других джихадистов в Сирии воюют сотни граждан страны. Социальные работники и общественные активисты рассказывают о многочисленных случаях, когда узбекские женщины и молодежь уезжают или собираются уехать (некоторые были задержаны). Как видно из обильной интернет-пропаганды, ИГ и его союзник «Исламское движение Узбекистана» (ИДУ) рассматривают Кыргызстан в качестве вербовочной базы.

ИГ не взяло на себя ответственность за инцидент в Кыргызстане, и атаку на китайское посольство связали с узбекской группировкой в Сирии в составе «ан-Нусры» и с уйгурскими сепаратистами. Силовые структуры регулярно заявляют о срыве планов заговорщиков из ИГ; источники в силовых структурах сообщают, что «Хизб ут-Тахрир» связана с планами этнических узбекских сепаратистов. Однако такие утверждения порой ничем не подкреплены и выглядят попыткой оправдать притеснение и без того маргинализованных слоев населения. Поскольку силовики в ходе многих своих операций используют тактику стрельбы на поражение, реальной оперативной информации мало. Наряду с этим, подробно описаны пытки и вымогательство в милиции, особенно в южных областях.

Существующие тенденции, как минимум, внушают беспокойство. Подъем исламских организаций, берущих на себя оказание услуг, отражает неспособность государства выполнять базовые функции. Склонность многих кыргызов и узбеков и даже властей связывать вопросы веры с политической лояльностью и идентичностью усугубляет риск того, что религиозные споры и разногласия переплетутся с межэтническими трениями или будут использоваться для оправдания суровых мер, особенно в отношении узбеков. Слабость государства вкупе с межэтническими трениями может привести маргинализованных граждан Кыргызстана в запрещенные организации.

Вместо того чтобы заметать под ковер региональные и межэтнические противоречия, грозящие большими проблемами, правительство должно поощрять более открытое обсуждение сложных вопросов. Свертывание диалога с религиозными организациями и уголовное преследование тех, кто исповедует ислам вне узких одобренных государством рамок, — близорукая политика. Наоборот, нужно выстраивать отношения с религиозными лидерами, мужчинами и женщинами, этническими узбеками и кыргызами, чтобы сгладить различия, ведущие к радикализации, и перестать педалировать большую склонность узбеков к радикализации, по сравнению с кыргызами. Кроме того, государство должно отсекать требования, ведущие к нарушению прав женщин, меньшинств и детей.

Bazaar in Jalalabad, April 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Picturing Islam in Kyrgyzstan

Crisis Group’s Publications Officer Julie David de Lossy, formerly a freelance photographer of Central Asia, travels to Kyrgyzstan to take a look through her camera lens at the context of our conflict-prevention work.

Returning to Kyrgyzstan after five years away, I found a country that still mixes open-eyed charm, bureaucratic frustrations and decaying Soviet-era infrastructures – all part of a slow, uncertain transition that its population wishes could go faster even if the ultimate destination remains obscure.

Taking pictures that tell a real story in post-Soviet states is always a challenge. Especially in Central Asia. I have to overcome the country’s big empty spaces, the absence of public information and a decades-old culture of suspicion. Then a door opens, I turn a corner, or a new friend helps. Suddenly I get my chance.

View of Osh from the Suleyman-Too, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

I want to give a feeling for the context of Islamic radicalisation in Kyrgyzstan. But photography means winning people’s trust, and that’s hard. The people of Kyrgyzstan are used to keeping silent to please their parents, keep their jobs, or avoid harassment. Public spaces are one place I can begin to make contact with ordinary folk.

Osh park, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Tamerlane, a great Central Asian conqueror of the fourteenth century, was the first of his clan to convert to Islam. His people followed him. Violently repressed in 20th century Soviet times, Islam has now returned to public life in the region. Regular folk long for outsiders to see their religion as they do: a mainstay of a moral life.

Man holds a Quran in a mosque in an Uzbek mahalla (neighbourhood) of Osh, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Visiting a mosque, as a Western female, is not particularly complicated. However, pulling a camera out usually means that people just quietly move away. Most Central Asians share a deep instinct to avoid getting into any kind of trouble. Just in case.

Mosque in an Uzbek mahalla, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Youth in Kyrgyzstan has little faith in the future due to rampant corruption, decaying infrastructure, and the country’s lack of bankable natural resources.

Osh park, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

I attend a madrasa lesson to mingle in a class attended by serene young women in matching purple headscarves. But they did not let me take a camera in. Each day as I set out to portray a new facet of Islam in Central Asia – for instance, the small minority that might be tempted by transnational jihadism – I know I will face many obstacles along my way.

Pass to the north between the Hindu Kush and the Tian Shan mountain ranges, April 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Unlike other parts of the former Soviet Union, statues of Lenin still stand in Kyrgyzstan. It’s not that anybody particularly wants communism back, or that they took it seriously in the first place. But most Kyrgyz cities didn’t exist as such before the Soviets came. And some in the secular Kyrgyz elite hanker for a bulwark against any back-sliding to fundamentalist religious doctrines.

Lenin statue in Batken, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Drinking over-sweet Nescafé in a lost chaikhana (teahouse), I worry that the whole idea of photographing religious change is a terrible mistake. Then somebody comes to practice his English. Perhaps this is someone with a fresh lead, someone who will take me where I want to go.

Batken, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Weddings in Kyrgyzstan are major social events. No problem with photos here: this is how most Central Asian photographers earn their living. Loving bridal images are taken in front of war memorials, municipal monuments, romantic park benches, or all of the above. Even water reservoirs. For small, mountainous Kyrgyzstan, abundant water is one of its only levers against big, powerful neighbours.

Tortgul reservoir, near Tajik border, Batken, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

When the Soviet Union collapsed in 1991, new national symbols were needed in Central Asia. Kyrgyzstan chose Manas, hero of the national epic poem, which tells the story of the Kyrgyz Turkic peoples’ struggles to establish their country against Mongols and other neighbours. Islamist puritans, of course, would have things otherwise.

Manas monument, Batken, March 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Long-distance travel in Kyrgyzstan means driving for hours on roads filled with potholes, dust, rivers of water and apparently indestructible Lada cars. The country may be small compared to its neighbours, but journeys between cities are physical challenges that can seem to stretch toward infinity.

Jalalabad, April 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

Thanks to the many rivers running through the country, especially in the Ferghana valley, agriculture is a significant part of the economy and fills Kyrgyz markets with fresh produce. As any traveller in Central Asia quickly finds, street markets are also fertile hunting grounds for photographers.

Bazaar in Jalalabad, April 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy
Mutakallim School in Bishkek, April 2016. CRISIS GROUP/Julie David de Lossy

View as Slideshow

SLIDESHOW | Picturing Islam in Kyrgyzstan CRISIS GROUP/Julie David de Lossy